Внутри хижины воздух казался густым и липким, пропитанным запахом дешевого грима и застоявшегося пота. Око медленно поднесла кисточку к губам. В зеркале отражалась женщина, чья красота была единственным оружием, которое никогда не тупилось. Она знала, как смотреть на мужчину, чтобы тот почувствовал себя одновременно героем и рабом.

Матахати сидел напротив, не в силах отвести взгляд. Для него, выжившего в аду Сэкигахары, эта женщина и этот дом казались райским садом. Он жадно глотал саке, не замечая, как Око внимательно изучает его — не как человека, а как вещь, которую можно выгодно использовать.

— Ты ведь не вернешься в деревню, верно? — её голос прозвучал мягко, почти сочувственно. — Дезертиров там ждет только петля. А здесь... здесь ты можешь быть кем угодно.

Она встала и подошла к тяжелому деревянному сундуку. С тихим скрипом крышка откинулась, обнажая гору холодного железа. Мечи, шлемы, элементы доспехов — всё это было снято с тех, кто еще вчера дышал и надеялся на победу. Для Око эти вещи не имели имен, только цену.

— Мы живем тем, что оставляет война, — продолжала она, коснувшись пальцами окровавленной гарды катаны. — Мужчины приходят сюда умирать, а мы остаемся, чтобы забрать их сталь. Ты сильный, Матахати. Ты мог бы помочь нам. Охранять этот дом... охранять меня.

Матахати завороженно смотрел на неё. В его голове путались мысли об оставленной невесте, о матери, о долге. Но тепло хижины и обещание в глазах Око были сильнее. Он потянулся к ней, забывая о Такэдзо, который в этот момент стоял в лесу, вглядываясь в тени.

Око улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла — только торжество хищника, который только что расставил идеальную ловушку. Она знала, что этот парень уже никуда не уйдет. Он стал частью её коллекции, еще одним трофеем, добытым на полях бесконечной войны.